Памятная записка В.А.Александрова в Конституционный Суд РФ от 19 октября 1992 г.К РАССМОТРЕНИЮ В КОНСТИТУЦИОННОМ СУДЕ ДОКУМЕНТОВ ОБ УБИЙСТВЕ ПОЛЬСКИХ ОФИЦЕРОВ ВЕСНОЙ 1940 г. (КАТЫНЬ И ДРУГИЕ ЛАГЕРЯ)http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=39Расстрел польских офицеров, произведенный НКВД в апреле-мае 1940 г., – одна из самых кровавых страниц истории века. Теперь выяснилось, что это преступление было совершено не только по прямому поручению Сталина, но к нему причастно Политбюро ЦК ВКП(б) сталинской поры.
Выяснилось и еще одно преступление, а именно умышленное сокрытие важнейшего документа, причем совершенное транзитом через несколько режимов – от сталинского до наших дней. Каждый день этого сокрытия оборачивается покровительством преступлению.
Для меня, как видимо, и для других людей, принимавших участие в расследовании преступления в Катыни, факт сокрытия основполагающих документов оборачивается личным оскорблением и надругательством, так как означает умышленное закрытие главного хода поиска документов и необходимость обращения к менее существенным сведениям.
О своем участии в расследовании преступления и понимания событий 1940 года мною даны показания военной прокуратуре 14 и 19 мая 1992 г. (начальник отдела по надзору за федеральной безопасностью Н.Л.Анисимов – 296-14-30, зам. начальника А.В.Третецкий – 294-14-14).
Считаю своим долгом кратко повторить изложенное, чтобы можно было и это мнение учесть при рассмотрении обстоятельств не только преступления, но и его раскрытия, в Конституционном суде.
Международные отделы ЦК КПСС, в которых я работал с 1965 по 1971 г. и с 1983 по 1991 г. неоднократно обращались к истории расстрела польских офицеров. Побудительными обстоятельствами этого обращения было непосредственное общение с польскими политическими деятелями и исследователями, проявлявшими постоянно большую настойчивость в установлении истины этой трагедии.
Первый раз я соприкоснулся с Катынью, оказавшись в том месте по обстоятельствам работы в Совмине РСФСР, в 1974 г. Потрясли услышанные там, в лесу, слова: Посмотрите, какая здесь изуродованная земля, нет ровного квадратного метра, потому что здесь «приводили в исполнение» с 20-х годов, польские могилы – часть погребений, а всего здесь, наверное, сотни тысяч.
Эти слова старожила-смолянина вспоминаю всякий раз, когда мысль обращается к Катыни. Может быть, они и привязали меня к исследованию этой истории, с которой я чисто профессионально не был связан.
На моей памяти первым серьезным обращением к истории Катыни стала записка, подготовленная осенью 1987 г. и направленная в ЦК КПСС за четырьмя подписями: Шеварднадзе, Яковлева, Медведева, Соколова. В реестрах Общего отдела она должна быть зарегистрирована в декабре 1987 г. вблизи № П 2117 оп (этот последний номер у меня оказался зафиксированным, так как под ним проходил более близкий мне по работе документ о секретных советско-германских протоколах). К подготовке записки КГБ не привлекался умышленно, так как известна была отрицательная позиция его руководства к раскрытию дел по Катыни.
В записке «четырех» практически ставился вопрос о внесении ясности в эту страницу истории, подводился вывод о необходимости признать вину сталинского режима и снять этот моральный груз с советско-польских отношений.
Записка была внесена в расчете обсудить ее на Политбюро 17 декабря 1987 г., когда обсуждался вопрос о подготовке к визиту Горбачева в Польшу летом 1988 г. Однако записка по Катыни в повестку дня включена не была и на Политбюро не рассматривалась. Медведев, который был моим непосредственным начальником, спрашивал неоднократно у Болдина, когда будет рассматриваться записка, но не получал ответа. Не помню, откуда я узнал, но как мне стало известно, примерно в феврале Горбачев снял этот документ с рассмотрения в ЦК КПСС и текст записки был вскоре отозван от нас в Общий отдел. Причина неизвестна.
Надо сказать, что «колючесть» катынской темы была известна всем, кто в нее включался, знали, что Фалин в свое время был выставлен из аппарата ЦК КПСС за попытку вторгнуться в тайну Катыни.
Осечка с кардинальным решением проблемы, заложенном в записке повторение «четырех», исключала повторение этого же варианта, но не снимала возможности частичных шагов. Следующий шаг нашего отдела состоял в том, что в марте или апреле 1988 г. в Смоленск был направлен зав. сектором Польши Светлов, который привез серьезные наблюдения и предложения по приведению в порядок захоронения польских офицеров. На базе этих наблюдений была направлена, кажется, за подписью Медведева записка в ЦК, которая получила № П606. Она обсуждалась на Политбюро 5 мая 1988 г. и по ней было принято решение относительно обустройства захоронения в Катыни. Но принципиальная сторона преступления тогда не рассматривалась.
Это решение шло в русле подготовки к встрече на высшем уровне в Варшаве, когда польская сторона могла поднять вопрос о Катыни. Однако остро этот вопрос поляками не ставился на встречах на высшем уровне ни в 1988, ни в 1989 гг., хотя в обоих случаях польской стороной выражалась неудовлетворенность крайне медленным освещением «белых пятен» истории, среди которых была Катынь. Созданная на этот счет в 1988 г. советско-польская комиссия ученых, в которой советскую сторону возглавлял Смирнов, практически топталась на месте.
Важным этапом исследования трагедии Катыни стала работа Комиссии народных депутатов СССР по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении, которую возглавлял Яковлев. В этой комиссии Фалин был одним из трех заместителей председателя. Мне была поручена работа секретаря Комиссии.
Во все архивные службы страны были направлены письма за подписью Яковлева с просьбой выявить и представить материалы, связанные с секретными протоколами и их последствиями. Одной из производных изысканий комиссии стало выявление документов по польским военнопленным. Эта деятельность комиссии соприкасалась с работой Международного отдела по польскому направлению. Позиции формировались фактически параллельно. С одной стороны, весной 1989 г. было принято решение ЦК КПСС по расширению поиска архивных документов. С другой стороны, Главархиву было дано поручение на этот счет от Совмина СССР, подготовленное в МИД, где активный поиск вело историко-дипломатическое управление во главе с исследователем германской политики Ковалевым.
В августе 1989 г. у меня был первый контакт с одним из самых целеустремленных и глубоких исследователей проблемы Катыни кандидатом военных наук Зорей, которому оказывал прямое патронирование Фалин. Судьба семьи Зори оказалась роковым образом связанной с историей Катыни. Его отец, помощник военного прокурора на Нюрнбергском процессе погиб как только там стали фигурировать секретные протоколы и Катынь, Зоря сказал мне, что Главархив запретил выдавать ему материалы о польских военнопленных. Когда я сообщил об этом Фалину, тот был лаконичен: добейся от Ваганова из Главархива, чтобы Зорю пустили в этот архив, он там нашел что-то важное.
В Главархиве работали разные люди. И если Ваганов стремился жестко сохранить секретность, то его зам. Елпатьевский и особенно Прокопенко из Особого архива расширяли доступ к архивам. Таким образом, Зоря стал вновь работать над архивом военнопленных.
В это время старший архивист Особого архива Зайцева и две ее коллеги вышли на документы, подтверждающие отправку польских офицеров из лагерей в областные центры, где действовали суды «тройки» и где завершались их судьбы.
По обращению Международного отдела в Главархив к работе над этим фондом Особого архива были допущены исследователи Зоря, Парсаданова и Лебедева. Ими, а главное – тремя женщинами-архивистами из Особого архива были выявлены и изучены документы, которые показывали, что офицеры, содержались в трех лагерях и были расстреляны в Катыни и двух других местах казни.
С поздней осени 1989 г. началась проработка многоходового варианта действий, который должен был завершиться передачей документов о расстреле офицеров польской стороне в апреле 1990 г. во время визита Ярузельского в Москву. Но для этого нужно было, чтобы Горбачев согласился пойти на это разоблачение преступления и признание вины НКВД.
Основной фигурой, двигавшей это дело стал Фалин. Месяца два его сейф был забит подлинниками архивных документов, которые он брал каждый раз с собой, когда возникала возможность обсудить с Горбачевым этот вопрос. Однако принципиального согласия Горбачев не давал. Ссылки, о которых нам говорил Фалин, состояли в том, что все материалы, которые найдены, являются вторичными, а первичных нет. При этом говорилось: ищите убедительные доказательства.
Обращение Фалина в Общий отдел к Болдину и в КГБ ничего не дали. В Общем отделе говорили, что никаких документов нет, а в КГБ уверяли, что протоколы «троек» уничтожены.
Таким доказательством стал документ не столько юридического, сколько психологического свойства. Примерно в феврале Зоря принес нам в отдел свой доклад, в котором приводился анализ списков расстрелянных поляков, сделанный немцами в 1943 г, когда они обнаружили захоронение в Катыни, и списков, сделанных НКВД при отправке поляков в Катынь. Список из немецкого архива нашел обозреватель «Нового времени» Безыменский, а повагонные списки НКВД были в Особом архиве. Выявилась жуткая картина: списки совпадали. Причем те, кто значился в одном вагоне по спискам НКВД, потом обнаруживался в одном ряду захороненных в Катыни по немецким спискам. То есть как привозили к Катыни вагон военнопленных – сто человек, так их сразу и укладывали в братскую могилу.
Из этого доклада Зори мы с ним сделали краткую записку (т.к. длинную бумагу могли не прочесть). Эту записку Фалин отправил Яковлеву со своим сопроводительным письмом для доклада Горбачеву.
Механика окончательного принятия решения мне неизвестна, но именно после этого сжатого изложения, почти анатомического анализа, произведенного Зорей, создалось ощущение, что план передачи документов Ярузельскому будет реализован. Хотя, честно говоря, до последнего дня не было твердой уверенности на этот счет.
Во время визита Ярузельского в апреле 1990 г., ему были переданы документы в двух папках. В одной папке находились списки польских офицеров из трех лагерей, погибших весной 1940 г. В другой папке были ксерокопии документов управления по делам военнопленных НКВД, начиная с записки начальника управления Сапруненко на имя Берии с предложением «в шлях высвобождения лагерей» передать дела поляков на рассмотрение особого совещания. На этом документе от декабря 1939 г. стояла резолюция: Меркулову, переговорите со мной, Берия. Видимо, данный документ и стал исходным пунктом движения тысяч поляков под дуло пистолета.
Кажется, в папке с отдельными документами было их тринадцать или четырнадцать, они далеко не отражали всю трагедию, а только позволяли уверенно сказать: да, поляков убили по приказу свыше руками палачей из НКВД.
Имелось в виду, что польская сторона получит после этого возможность досконально изучить положение дел в Особом архиве.
Однако этого не произошло. Начальник Особого архива Прокопенко стал третироваться руководством Главархива, а вскоре и отстранен от работы. Даже мое с ним выступление по центральному телевидению в мае 1990 г. подвергалось цензурированию: из репортажа о документах Особого архива был выброшен мой рассказ о Катыни. Причем я выступал в качестве представителя отдела ЦК КПСС и по поручению секретаря ЦК КПСС, а цензорские функции взял на себя Гостелерадио.
Торможение происходило на всех уровнях, как проявление господствующей общественной психологии. Думается, что отражением этого стало и столь долгое затягивание с обнародованием решения Политбюро ЦК ВКП(б) не только администрацией Горбачева, что само по себе преступно, но и от момента передачи его Ельцину от Горбачева вплоть до 14 октября с.г., когда оно наконец-то было обнародовано.
Что касается утаивания документов со стороны Горбачева, Болдина, то это были не действия партии, ибо КПСС в лице ее руководящих органов высказались за раскрытие истины по Катыни, и множество коммунистов работало не за страх, а за совесть в этом направлении. Утаивание документов стало проявлением противопартийных действий со стороны горстки людей, поставивших себя над, а следовательно и вне КПСС. Такие документы должны жечь руки и ни у кого нет права ни на один день отсрочки. И это преступление имеет не только правовой, но и гуманитарный аспект.
Дело в том, что в переданных польской стороне списках погибших поляков выявлено около 15 тысяч фамилий. В то же время, по ныне обнародованным документам, число погибших поляков составляет 21 тысячу. Следовательно нужно найти документы, прослеживающие судьбу еще 6 тысяч человек. С каждым днем становится меньше живых свидетелей тех трагедий, исчезают документы, теряются свидетельства, уходят из жизни родственники погибших или пропавших без вести, так и не узнав ничего об их последних днях.
Есть и еще одно суждение, которое вытекает из всей этой истории. Нет ли еще документов, которые отложены от огласки до какого-то момента? Ведь военная прокуратура с 1990 г. запрашивала неоднократно и Болдина, и нынешнюю администрацию относительно решений Сталина, но получала отрицательный ответ.
В новой информационной ситуации закономерен вопрос: нет ли в архивах, оставшихся после Горбачева, секретных советско-германских протоколов от 1939 г. Если не были уничтожены свидетельства по Катыни, то едва ли уничтожались протоколы, которые внешне выглядели не столь зверскими. Если протоколы или их копии довоенной поры сохранились, они должны быть немедленно обнародованы. Этого требует история, истерзанное сознание нашего многострадального общества.
В этой записке мне приходилось оперировать сведениями, которые либо сохранились в записных, книжках, либо навсегда отпечатались в памяти. Документы о заключительном этапе подготовки ксерокопий для передачи Ярузельскому в апреле 1990 г., а также другие материалы того дела находились у меня, естественно, на работе. Перед уходом из здания ЦК КПСС в августе 1991 г. я сложил их в свой рабочий сейф в комнате № 333 3-го подъезда. В последний момент написал на листе бумаги, которым заклеил сейф: Здесь находятся единственные экземпляры документов Комиссии депутатов по 1939 г. (председатель – Яковлев), Международной комиссии ЦК КПСС (председатели – Яковлев, Янаев, Фалин), материалы по секретным протоколам, Катыни и другим вопросам. Не уничтожать, не терять, сохранить!
Аналогичного содержания заявление было направлено мною в правительственную комиссию по делам архивов ЦК КПСС. По телефонам мне удалось проследить, что мой сейф не потерялся и был доставлен в Центр хранения современной документации (Ильинка, 12). Узнав об этом я предложил ответственным архивистам Центра помочь разобрать содержащиеся в сейфе материалы; положение человека без работы позволяло это сделать быстро. Получил ответ: если вы понадобитесь, вас найдут.
Надеюсь, что архивисты будут внимательны ко всем документам и вместе с тем не позволят им окаменевать вне гласности.
И последнее. Все названные мною люди, занимавшиеся восстановлением истории, обнародованием документов и осуждением преступления в Катыни, как и многие не упомянутые здесь серьезные и упорные исследователи, были членами КПСС, за исключением, может быть, очень малого числа. Все они действовали по велению совести, учитывали решения XX съезда и другие акты, осудившие сталинизм, как противоречащую партии политику и идеологию. Это и была партийная линия.
Вместе с тем то, что Горбачев или Болдин, монополизировав право на гласность и не имея никакой санкции руководящего органа партии, скрыли ряд принципиальных материалов от общества, шли в прямое нарушение решений, которые они призваны были выполнять. Эта политика с двойным дном ставит их вне жизни партии даже в тот период, когда они формально в ней состояли.
Александров
Валентин Алексеевич
(бывший консультант Международного отдела
ЦК КПСС, помощник секретаря ЦК КПСС)
Login
Register
FAQ
Search
